- Не связывайся, бог с ними, - махнул рукой будочник. Ты лучше пей, - добавил он, мешая слова русские с немецкими. - Пей и думай о чем-нибудь приятном, понимаешь? И плюй на свои часы и все другое. Новые купишь, еще получше старых. Денег-то у тебя, надо думать, куры не клюют?

Эдгар с отчаяния выпил целый стакан водки, ничем не закусывая: соленые огурцы ему не нравились, хлеб для закуски не годился. Вор исчез, но его партнер остался. Эдгар вгляделся в него: приятное, широкоскулое лицо, серые добрые глаза, редкая клинышком бородка. "Хороший, должно быть, человек", подумал Эдгар, и ему вдруг захотелось работать, писать, сочинять вот об этом человеке, который с помощью другого, помощника своего, только что причинил ему, Эдгару, большую неприятность, - нет, больше - горе, несчастье, непоправимую беду.

- Буду драться, кричать, взывать о помощи, - пробормотал Эдгар и крикнул по-английски: - Меня обокрали! На помощь! Спасите!

Будочник вскочил, кулаком правой руки больно ткнул Эдгара в спину.

- Руйх, либе манн! - прошипел он, грозя пальцем. - А не то и тебя и меня отсюда к черту, - ферштейн?

Эдгара уже нельзя было успокоить. Ощущение страшного одиночества, печальной сиротливости и каких-то мрачных предчувствий овладело им с необычайной силой, как никогда и нигде раньше. Слезы подступили к глазам. Как заклинание, произнес он имя своей покойной жены, про себя и вслух. Будочник вгляделся в него и спустя секунду поднес стакан водки. Эдгар выпил.

- А теперь пой, и все пройдет, - сказал будочник. И Эдгару каким-то чудом стал понятен русский язык, он до словечка разобрал все, что ему только что было сказано. Он стал петь американскую старинную песню про моряка, увидевшего во сне умершую невесту. Присутствующие замерли, слушая слова чужие, но такие задушевные, ибо - что слова, если в них нет души, и - какое чудо слово, когда им управляет страсть, желание, тоска человека...