- О, господи, вы еще в состоянии сравнивать, острить и шутить! - со стоном произносил француз, припадая губами к лимону, стараясь откусить и проглотить кусочек. - Вы стойкий человек, сэр. Любуюсь вами!

- Сделайте одолжение, сколько угодно, - отзывался Эдгар, спокойно скрещивая на животе пальцы рук и позевывая: на него опять напала хандра, хотелось помучиться самому и помучить ближнего. - Не угодно ли, мосье, философского разговора? Он, полагаю, не в состоянии утишить волнения на море, но он наверное отвлечет вас от мыслей о том, что мы на борту парохода, носящего имя человека, который изобрел именно пароход, а не что-либо иное.

- Спрашивайте, ох, говорите, черт возьми всех тех, кто надоумил меня, ох, садиться на эту посудину... Вы храбрый человек, сэр. Я навсегда запомню ваш взгляд и оеанку, сэр!

- Скажите, - Эдгар привстал и скрестил на груди руки, скажите, мосье, вам не приходило в голову, что мы подобны вот этому нашему пароходу в житейском море? И что нас так же носит по волнам, и чувства наши, пассажиры различных склонностей и мужества, пытают нас со дня рождения до смерти, и приходило ли вам когда-нибудь в голову, что...

- Нет, сэр, никогда. Актер по профессии, я никогда не думал о собственной смерти - только о кончине того, кто должен умереть в конце пятого акта, чаще всего именно в конце пятого акта, сэр. Но я играю только в водевилях, сэр. В трагедии я только замещаю тех, кто не в состоянии играть в водевиле не в состоянии потому, что или неопытен, или слабо одарен, Иногда я замещаю и тех, кто вдруг заболел или умер. Но такое случается весьма редко...

- Тогда разрешите мне прочесть вам стихи, - сказал Эдгар (это было на пятый день совместного путешествия, пароход качало и кренило почти неправдоподобно), - можете, впрочем, не слушать меня, прошу лишь о том, чтобы не перебивали, а я буду воображать, что меня слушает большая, внимательная, ради меня одного собравшаяся аудитория...