Дело было даже не в том, что в крепости Мундсен кормили плохо, а в том, что кормили так скудно. Детлеф Зирк привык к куда более основательной ежедневной кормежке, чем жалкий кусочек сыру с ломтем черствого хлеба без масла и полкувшина маслянистой воды. Разумеется, в его теперешнем жилище напрочь отсутствовали комфорт и обслуга, на которые давало ему право его положение. И те, с кем он вынужден был в теперешних обстоятельствах находиться рядом, не дотягивали до уровня воспитанности и интеллекта, которого он обычно ожидал от своих товарищей.

– Я думаю, – сказал он Петеру Козински, безумному наемнику, – что владей я и крепостью Мундсен и Пустошами Хаоса, то жил бы в Пустошах, а крепость сдавал бы внаем.

Угрюмый парень хрюкнул, рыгнул и хлопнул его по голове. Да, поклонники его таланта обычно обращались с ним не так.

Каморка, в которой он оказался заточен, была лишь раза в два побольше средней уборной, а воняла в три раза хуже. Он делил ее еще с пятью сокамерниками, ни одного из которых он, будь у него выбор, не пожелал бы иметь своим соседом. У каждого было одеяло, за исключением Керрефа, самого тщедушного из всех, который, после применения совсем небольшой силы, щедро уступал его Козински, самому большому. И у каждого из них был кусочек ткани с номером, написанным мелом.

Эта ткань была важной вещью. Детлеф слышал историю о двух приятелях, которые ради шутки обменялись своими лоскутками, а в результате церковнослужителя, который имел несчастье громко закашляться во время речи верховного жреца Ульрика, отправили к палачу, а от убийцы малых детей потребовали бросить три шиллинга в кружку для пожертвований храма в Миденхейме.