До холма, на котором крохотной кучкой лепились хозяйственные и жилые постройки и который в планах и донесениях немецкого командования гордо именовался «высота 6», было не так уж и далеко. Карабкавшийся вверх, к намеченной цели, огромный танк, свежевыкрашенный в зимний камуфляж, внезапно затормозил и уставился перед собой в пустоту. Пока усы-антенны раскачивались из стороны в сторону, внутри башни что-то хрюкнуло, лязгнуло, крышка люка приподнялась, и из образовавшегося проема высунулась голова, принадлежащая тому, кого не далее как вчера собутыльники именовали цветом, гордостью и надеждой нации.

— Фу-уф!… Августин, Августин, чер-рт!!! Ну и денек сегодня! Что они на этих противотанковых буераках выращивают? — произнесла голова и спряталась обратно. — Генри-и-их! Черт возьми! Где бинокль? Сколько раз повторять: бинокль мой не брать… и так ни зги не видно, еще и снега, как в Альпах, навалило. Того гляди, партизаны в маскхалатах полезут.

— А у партизан есть маскхалаты? — недоверчиво поинтересовался Генрих.

— Должны быть. Они же партизаны, а партизаны обязаны быть незаметными и неуловимыми. Как стать неуловимым и незаметным на снегу? В маскхалате.

— Так то где-нибудь в Европе, — не унимался Генрих. — А здесь все наоборот. Мне унтер успел рассказать, что их атаковала горстка советских автоматчиков цвета хаки, но на лыжах.

— Видимо, этот унтер тоже не пропускает заведений типа «Синей жирафы», — отрезал Дитрих. И уже менее уверенно добавил: — Я понимаю, господа, что мы в России, но всякой глупости есть пределы.

— Дай Бог, — вздохнул Вальтер.

— … Августин, Августин… — промурлыкал Дитрих, мотая головой, словно отгонял назойливую муху. — Где бинокль, я спрашиваю?!

— На месте, герр майор, — выпалил Генрих, различив в командирском голосе грозные нотки. — Разрешите напомнить, после того случая в полевом сортире вы сами приказали…