Ниже, по всей видимости, располагалась по крайней мере еще одна строка, но она уже обратилась в пепел.

Я перевел взгляд в начало текста и увидел, что этого начала уже нет… Да и вообще вся надпись сделалась совершенно нечитаемой – прежде изысканная, филигранная вязь текста стала вдруг какой-то съеженной, стиснутой, словно широко выписанные знаки вдруг столпились, сгрудились в центре оплавляющегося листа, спасаясь от подступающего невидимого пламени. Но места для всех них все равно не хватало, часть надписи уже исчезла вместе с осыпавшимся пеплом, а сохранившаяся часть выглядела так, словно некий сумасшедший писец покрывал невероятно тесной вязью уже неоднократно исписанную страницу.

Мне вдруг стало очень жаль эту странную, похожую на живую надпись, но чем ей помочь я не знал. Так что спустя каких-то пять минут она исчезла вместе с истлевшим листочком и только неопрятная красная сургучная клякса, лежавшая на столешнице, да щепотка черного, чуть жирноватого пепла напоминали об уничтоженном документе.

Впрочем, я отлично запомнил все то, что успел прочитать. Правда вот… «детали»!.. Что такое, например, «… три глаза беременной гадюки…» или «… вари на быстром живом пламени до писка…» мне было пока что непонятно.

В тот вечер я еще долго сидел за своим столом, прихлебывая коньяк, перебирая сокровища принесенные из других миров, обдумывая текст сгоревшего пергамента и прикидывая, каким образом его можно использовать, но ничего путного так и не придумал.

Рано утром, буквально на рассвете, меня разбудил звонок телефона. Не выспавшийся, и потому злой, как черт, я хватил трубку и буквально рявкнул в ухо невидимому собеседнику:

– Ну?!! Какого дьявола вы будите меня ни свет, ни заря?!!

А в ответ услышал глубокий, мелодичный голос:

– Володя, вы меня извините, пожалуйста, я не подумала, что для вас этот час ранний. Мне просто хотелось попросить у вас прощения за нашу с Галочкой бесцеремонность, с которой мы вчера обсуждали вашу внешность…