Возглавляла поезд троица саузваркских стражников. Они громко переговаривались между собой.

— Квестор Проун не сходит с языка у судейских, — говорил, посмеиваясь, один из охранников, — и все потому, что стал одеваться, как франт.

— О, он заделался великим тряпичником! — поддакнул второй, вызвав смешки у своих товарищей.

— Прямо петух на навозной куче, — отозвался и третий. — Прислуга только о том и судачит. Мой шурин носит ему дрова и совершенно замучился в последнее время. Этот чистюля стал поминутно требовать горячую воду. Дело дойдет до того, что вскоре он и задницу начнет подтирать золотой парчой!

Лайам мысленно улыбнулся. Подслушанная характеристика была на редкость точна. Оглянувшись через плечо, он отыскал взглядом Проуна. В свете заходящего солнца красно-желтый бархатный плащ и впрямь делал первого квестора похожим на петуха, а бурая громада лошади, на которой тот восседал, весьма смахивала на навозную кучу.

«Да, этот малый любит принарядиться», — подумал Лайам, решительно не давая воли более язвительным мыслям. Все же ему не хотелось, чтобы их будущему сотрудничеству мешала предвзятость, хотя сам упомянутый квестор только и занимался тем, что хамил новичку. Пара ночей в одном помещении с этим наглецом и брюзгой изрядно истощили в Лайаме запасы терпения. Еще пара таких ночей, и…

Он удержался и не стал додумывать эту мысль до конца, не желая опускаться до брани в адрес товарища, пусть даже и мысленной.

Честно говоря, Проун вызывал в нем даже что-то вроде сочувствия.

«Он прослужил в составе ареопага с десяток лет, тяжелым трудом выбился из клерков в чиновники высокого ранга, а ты получил свой пост по протекции. Да и дорогу тебе к этой должности расчистила смерть. Смерть старика-судьи, с которым Проун работал долгое время».

Лайам нахмурился. Как ни крути, у первого квестора имелись веские основания недолюбливать новичка.