Он как будто стал выше, живот убрался, плечи расправились. Стражники, державшие его за руки, невольно отпустили его и попятились. Губы Герострата сложились в твердую, властную линию, чело просветлело, лик засиял, глаза засверкали каким-то небывалым вдохновением. Он обвел толпу взглядом, и под этим взглядом умолк последний ропот, и стало совершенно тихо (если не считать, конечно, шума пламени). Герострат еще раз обвел взором толпу горожан — негоциантов, жрецов, стражников, рабов, моряков… копья, щиты, обнаженные мечи, чадящие факелы… загадочно посмотрел на пылающий храм и, простерши ввысь десницу, заговорил:

Добрые граждане града Эфеса, внемлите истории Жизни моей, у которой конец уже близок печальный. Я по рожденью простого, незнатного рода, в котором Ты среди предков не сыщешь царей и героев, однако Грех на судьбу мне роптать — обделив благородством, Удачей щедро меня одарила, богатством и сметкой практичной. Чашею полной мой дом называли, в который столь часто Я на пиры созывал многих граждан, почтенных и знатных. Но, невзирая на это, мне не было в жизни покоя. Тайный недуг меня мучил, нутро мне сжигая и разум. Раб недостойный, в гордыне тщеславной погряз я и жаждал Славы бессмертной, такой, чтобы имя мое пережило. Тысячелетья. Чтоб вечно оно у людей, поколений, Вслед нам идущих, прославлено было. “Но как же достичь мне сей Цели высокой?” — гадал я тревожно в усильях бесплодных. Будь я рожден полководцем отважным, философом мудрым, Иль Аполлона слугой — сладкозвучным пиитом, тогда бы Дело другое… Но кто я такой? — Лишь торговец безвестный… Тут-то шепнул мне, в минуту раздумий печальных, злой демон, Что надлежит мне такое проделать, чего ни единый Смертный досель сотворить не решался. И в разум безумный