— Может быть, как бы то ни было, больших различий нет. Если ортеанцы позволили прийти в упадок инфраструктуре, необходимой для технологии, то неудивительно, что они докатились до такого .

Я поморщилась. Она не заметила этого. Орте — нечто большее, молча возразила я. Гораздо большее. Но хочу ли я, чтобы Компания осознала это?

— Возможно, дела зашли слишком далеко, — сказала я, — и тогда не имеет никакого значения, найдем ли мы несколько артефактов, которые еще действуют. Разве только нам очень повезет, и они расскажут о природе инопланетной технологии, их создавшей.

— А что, если артефакты, не так давно найденные ксеноархеологической группой, расскажут вам не больше, чем остовы древних ортеанских городов, которые Земля изучает вот уже десять лет? Или руины Расрхе-и-Мелуур, мертвые в течение трех тысяч лет? Что тогда?

— Может быть, Компании не нужно было появляться здесь, — предположила я, но Молли покачала головой, не соглашаясь.

Она стояла, вырисовываясь на фоне бледно-голубого неба Орте: Молли Рэйчел, высокая, угловатая и темнокожая, с шапкой тонких курчавых волос и аккуратными чертами лица, унаследованными от своей матери-аборигенки. Подобно большинству людей из бассейна Тихого океана Земли — из Азии, Индии, Южной Америки, Австралии, — она одержима какой-то непостижимой самоуверенностью. Это от сознания того, что история на твоей стороне. А поскольку экономический центр Земли переместился туда, то все мы очень озабочены тем, чтобы быть на стороне Тихого океана.

«Боже мой, — подумала я, — и я была когда-то такой молодой? Но если поразмыслить, то ей тридцать, а я была на четыре года моложе, когда впервые ступила на Орте».

Кто-то, глядя на города и горы, древние цивилизации, чужие небеса и светила, думает, что мир безбрежен. Но он сжимается. Яркий, цветистый карнавал сжимается в окрашенную точку в ночном небе. И кажется мне теперь памятным достижением молодости, памятным, но отложенным ради иных дел.