И Иоанна рискнёт покинуть пост у мастерской, чтобы взглянуть, что там внутри происходит. - А мне можно зайти? Дежурившая у входа Варя после некоторого колебания посторонится, погрозив пальцем малышне у крыльца. Иоанна проскользнёт в дверь. - Общая молитва, - шепнёт Варя, - Положено перед исповедью. Косынку повяжи. Веранда преобразилась. Рамы задрапированы плотными шторами, съёжился обеденный стол-сороконожка, горят свечи и лампады перед иконами, плывёт над склонёнными головами стоящих полукругом исповедников туманный шлейф ладана. И неузнаваемо преображённый из тщедушного нищего-студента в величественно-державного небожителя отец Киприан, и молитвенная вязь таинственных слов, и смолисто-медовый аромат ладана... Она будто стоя провалилась в какой-то полусон, она была слишком полна Ганей, чтобы проникнуться происходящим. Просто коротала время, а душа оставалась там, в саду. Странно-шуршащий шум, будто внезапный ветер закружил вокруг сухие листья, вытолкнул из дрёмы, и Иоанна с ужасом обнаружила, что все стоят на коленях, а она одна возвышается над всеми, неприлично и нагло. Хотя никто не смотрит на неё - лишь согнутые спины и склонённые головы вокруг, и отец Киприан не отрывается от молитвенника, - невозможность, недопустимость этого одиночного стояния заставляет её в панике бежать. Почему-то самое простое - последовать их примеру - оказалось совершенно невыполнимым, мозг взбунтовался, категорически отказавшись отдать такой приказ; одеревенели ноги, будто предупреждая, что никакая сила в мире не заставит их согнуться. И Иоанну "вынесло". - Вынесло? - сочувственно улыбнется, шагнув навстречу, Ганя. "Их" словечко, обозначающее неприятие церковных таинств омертвевшей в грехах душой, о чём в общине рассказывали немало всяких историй. В данном случае, видимо, сработал ее неосознанный бунт против христианского коленопреклоненного смирения, требуемого на исповеди. Это она тоже узнает потом, а пока им были дарованы сорок минут прогулки по вечереющему лесу, молча, рука об руку, всего сорок минут, потому что ганин духовный отец из Лавры благословил его ложиться в десять, а вставать с первыми петухами.