Но это потом, а пока она листала Флоренского, Ганя курил, и их, только их музыка звучала над разомлевшими от жары вишнями. Неведомые инструменты, струны-нервы ткали мелодию когда-то единой и нераздельной, по егоркиной версии, души. Мелодия эта истекала в вечность, в чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца, в неземной Фаворский свет, который снова и снова уходил Ганя рисовать, и спрашивал тревожно: «Ты не уйдёшь?» Картина, казалось, съедала его целиком, он был на грани нервного истощения. Иоанна сокрушалась, что не может передать ему свою энергию. Строгая уединённая жизнь в посте и молитве — вот источники подлинного вдохновения духовного. Ганя уходил туда один, а её «нечто» не допускало в «святая святых», отторгало, как Марию Египетскую от дверей храма. Егорка потом объяснит, что бывает энергия плотская, душевная и духовная. И вдохновение Штрауса совсем не то, что Баха, что есть разговор с телом, есть с сердцем, а есть — с Богом.

И однажды, через несколько лет, в конце Великого поста в Чистый четверг, после вечерней службы, Ганя на церковном дворе передаст ей горящую свечу, от которой надо было зажечь дома у иконы лампаду. Сильный ветер развевал его тогда уже серебряные волосы, чёрную мантию, нещадно рвал со свечи трепещущего огненного мотылька. «Погаснет», — думала Иоанна, пытаясь поскорей открыть застывшими пальцами дверцу машины, пальцы не слушались.

— Держи, пусть светит, — Ганя передал ей свечу, ветер снова рванул, она охнула и всё смешалось — она, Ганя, машина, липа в церковном дворе, её сползшая на лоб косынка — всё, казалось, сдвинулось с места, полетело вместе с людьми, каплями апрельского дождя.