«Мы будем петь и смеяться, как дети»… Дети выросли, постарели и поумирали, отошли в небытие и вожди, чьи портреты помещались на обложках букварей там, где должна была находиться рублёвская икона Спаса. Общество, формально следующее, вроде бы, по пути христианской этики, задыхалось — ему нужен был воздух, выход в Небо. И вот маленькая православная община, как некие матёрые преступники, обмирая при виде милицейской машины, тайком пробирается к лужинской даче, чтобы очистить душу исповедью, отдать в общую кассу последние сбережения на добрые дела, духовную литературу, или в тени под балконом Иоанны вполголоса поговорить на вечные темы… С каким наслаждением Иоанна поглощала в Лужине эти почти слепые ксероксы и машинопись!.. Хомяков, Вл. Соловьёв, Сергий Булгаков, Ильин, Трубецкой, Флоренский… Именно русское религиозное возрождение конца 19-го — начала 20-го, хотя Ганя говорил, что здесь много игры ума и просто ереси, что читать надо святых отцов, где всё о том же самом, но гораздо проще и ближе к истине. Но Иоанна, охотно соглашаясь с фактом испорченности своего разума, всё же упивалась именно религиозными философами, сокрушаясь одновременно, как же деградировала наша так называемая интеллектуальная элита в её лице, безуспешно разыскивающая перевод в конце страницы на ту или иную цитату на греческом, латыни или французском, которые та элита вызубрила еще в гимназии. Или с дымящимися от напряжения мозгами пыталась продраться сквозь формулы гениального отца Павла Флоренского. Она была постыдно дремучей.

Их с Денисом положительный герой, романтичный совковый супермен и бесстрашный борец со злом, приемник мученика времён гражданки Павки Корчагина — у них обоих была несомненная неуловимая связь и с обрывками разговоров на вечные темы, невольно подслушанными ею на лужинском балконе, и с ошеломляющими страницами взахлеб прочитанных ночью книг…