Несколько раз раненые были и у нас.

— Капитан, ты глянь что происходит!

Происходило, действительно, что-то странное. Посреди ночи, двое арабов тащили тяжелый мешок от деревни.

— Сперли, что ли, что-нибудь?

— Ну, вот нам и объект, для тренировки, — сказал Аркадий, поигрывая ножом. У него была к разным ножам какая то нездоровая страсть. Всегда, где видел что-то новое, тут же мчался купить, сменять и не удивлюсь, если украсть. Самая его большая радость была, что удалось вывести из Союза десяток особо редких и ценных. Правда, в отличие, от нормального коллекционера, он их употреблял в деле. И совсем не колбасу резать.

— Разреши, мы их возьмем.

— Давай, только живыми. Омри, иди сюда, — позвал сержанта. — Переводить будешь.

Омри у нас был специалист по арабам. Репатриант 1942года, гордо доказывающий, что он не какой-нибудь паршивый сефард, а самый натуральный бербер, которых вся Северная Африка боялась последние 800 лет. На мой непривычный, различать берберов от бедуинов, глаз отличить его от араба можно было только по кипе на голове.

Аркадий махнул своему отделению и метнулся наперерез.

Несколько минут и гордо сгрузили связанных ночных гостей пред мои светлые очи. Сунувшийся к мешку, Орлов отпрянул.

— Тут баба!

Действительно, баба, хотя, скорее молодая девчонка, лет шестнадцать. Явно задушенная, на шее висит веревка. Все страньше и страньше.

— Что у арабов, Джеки Потрошители завелись? Омри, а ну-ка поспрашивай что за странные дела творятся.

Омри пожал плечами.

— Зачем? Я и так сказать могу. Если отец или брат не убьют дочь, опозорившую семью, ради чести семьи, люди из деревни отвернутся от этой семьи. Никто не будет с ними говорить, никто не поможет, ничего не купят и не продадут. А другие дети никогда не смогут выйти замуж или жениться.