Я бродил вдоль шеренг книжных корешков в букинистическом магазине на Карловой улице и поглядывал сквозь стекло витрины наружу: там начался сильный снегопад, с книгой в руке я то смотрел на вихри снежинок, кружащиеся у стен храма Святого Сальвадора, то опять возвращался к книге, вдыхал ее запах, скользил взглядом по страницам, выхватывая отдельные обрывки фраз, – бессвязные, они сияли ослепительно и таинственно. Я никуда не торопился, я был рад, что нахожусь в помещении, где приятно пахнет старыми книгами, где тепло и тихо и слышен лишь шелест страниц, словно книги вздыхают, пробуждаясь ото сна, я был рад, что мне не надо идти в темноту и метель.

Я медленно вел палец по волнам корешков на полке, и вдруг он провалился в темную щель между толстым французским томом по политической экономии и книгой, на потертом корешке которой было написано: «Geburtshilfe bei Rind und Pferd».

Дома я зажег лампу на столе у окна, сел и стал внимательно рассматривать книгу. Я медленно листал ее, в кругу света выныривала, будто всплывая из глубин темного омута, одна страница за другой; словно таинственные ожерелья, лежали на страницах ряды округлых и острых букв. В дыхании букв, которое возносилось над страницами, мерещились какие-то таинственные истории, которые приключались в джунглях и в уличных лабиринтах больших городов, иногда я точно видел их отдельные кадры – злобное лицо непримиримого фанатика загадочной ереси, тихие шаги хищника в недрах ночного дворца, смятенный жест руки в просторном шелке, полуразрушенный каменный забор за кустами в саду. Я обнаружил в книге несколько гравюр. Первая из них изображала просторную пустую площадь, круто уходящую к горизонту и вымощенную уложенной в шахматном порядке брусчаткой. Посреди площади возвышался обелиск, постамент которого имел форму правильного многогранника и был сделан из отшлифованного камня, по обе стороны обелиска красовались трехъярусные фонтаны, и вода, переливающаяся из чаши в чашу, на картинке казалась субстанцией твердой и недвижной.