Книга лежала в раскрытом виде в конце рабочего стола. Я опустил перо по длинной ленивой спирали, давая ему слегка пройтись по страницам книги, поднял вверх по крутой дуге, остановил и повел обратно. А когда оно во второй раз приблизилось к книге, я освободил часть своего для броска к книге. Когда перо чиркнуло по страницам, книга захлопнулась, словно челюсти голодного хищника на метательном снаряде в пределах их досягаемости.

- Хммм... - протянул Гаркин. - Чуточку напоказ, но эффектно.

- Всего лишь малость того, что я разработал, пока практиковался, небрежно бросил я, мысленно протянув руку к другой ножке ящероптицы. Однако вместо того, чтобы грациозно проплыть к моей руке, она осталась на деревянной тарелке, словно пустила туда корни.

- Не так быстро, мой маленький воришка. Значит, ты практиковался, да? - он задумчиво огладил бороду, не выпуская из рук полуобгрызенную кость.

- Разумеется. Разве не заметно? - мне пришло в голову, что Гаркина не так легко одурачить, как иногда кажется.

- В таком случае я хотел бы посмотреть, как ты зажжешь свечу. Если ты практиковался так много, как утверждаешь, это должно быть легко.

- Я не возражаю против попытки, но как вы сами говорили, одни уроки даются легче, чем другие.

Хотя я напускал на себя уверенный вид я все-таки пал духом, когда в ответ на вызов Гаркина большая свеча поплыла к рабочему столу. За четыре года обучения я еще не имел успеха в этом особом упражнении. Если Гаркин не собирался подпускать меня к еде, пока я не преуспею, то видимо мне, долгое время придется ходить голодным.

- Послушай, э-э, Гаркин, мне пришло в голову, что я, вероятно, лучше могу сосредоточится на полный желудок.

- А мне пришло в голову, что ты обманываешь.

- Разве мне нельзя...

- Приступай, Скив.

Коль скоро он употребил мое надлежащее имя, его было уже не поколебать. Уж это-то я за эти годы усвоил хорошо. Мальчуган, вор, идиот, репоголовый - все эти имена хотя и унизительны, но пока он применял их, на него еще можно было повлиять, но как только он употреблял мое надлежащее имя, это становилось безнадежным. И впрямь огорчительное положение, когда звук твоего собственного имени становится дурным предзнаменованием.