Я прикусил язык, что б не заорать - МЫ ПОЙДЕМ КУДА ОБЕЩАЛ, ИЛИ КАК?!

– Ну че, будешь спиннинг кидать? Или давай я попробую, если сам не хочешь.

– Кидай, мне че-то неохота после твоей каторги.

Это гад поднял спиннинг и поплелся по косе, цепляя крупную колебалку. Солнце поднялось, часов на одиннадцать с долями. Ветра не было, и я решил предаваться отчаянию с комфортом - сложил телогрейку, прижег сигаретку и возлег, пытаясь заглушить это самое отчаянье, переходящее уже в какое-то тупое, детское раздражение. Обычно я легко справляюсь со своими эмоциями, но в это утро меня трясло практически бесконтрольно, и привычные методы приведения себя в порядок не то что не срабатывали, но, скорее, растерянными хомячками взирали куда-то вверх, туда, где располагалась голова этой взбесившейся туши, громоподобно ревущая за облаками. В какой-то момент до меня дошло, что дело нечисто - я, похоже, уже был на той стороне. Как только я это понял, раздражение махом погасло, неправдоподобно быстро - словно рубильник опустился. Стараясь не выдернуться, я попытался использовать пребывание там по максимуму - смотрел на горы, на лес в желтых пятнах берез, на небо, на синюю воду Озер, проснувшуюся и беспечно плюхавшую по камням. Я попытался дотянуться собой до воды, но вода Озер убегала от меня - не дразня, не заигрывая, но все равно, как-то весело и беззлобно. Я чувствовал, что она не то что не хочет соприкасаться со мной, но просто говорит - не надо, ты же не свой. Не чужой, мы же разговариваем, но и не свой - зачем тебе это? Давай оставим все, как есть - будем смотреть друг на друга, пока не наскучило. Тут под ухом зашуршала галька - вернулся Зия, неся на березовой низке маленькую, на пятьсот-шестьсот где-то, изумрудно-белобрюхую травянку.

– Ну вот, обрыбился чуток - улыбнулся Зия, кладя спиннинг и рыбу в лодку.

Распрямлялся он уже перешедшим. Я поразился - ай да Зия, ни фига себе! До меня дошло, почему Тахави называл его Салмак - Зия переходил едва ли не быстрее самого Тахави, будучи всего на десятку старше меня. Перейдя, он совсем не изменился - разве что улыбался еще безмятежней, в нем больше не чувствовалось той заботы, связанности чем-то; перейдя, он совсем не походил на того же безмолвно-отстраненного Тахави или Яшчерэ, заставлявшую меня дрожать от страха.