Я, грешный человек, в эту историю не совался. Разве встал тогда на площади с парой со своей, развернул да дорогу загородил. Так и простоял, а когда мыши начали слетаться… Нет, не так вроде было… Давно ведь Шелдон исчез, чего вы хотите…

Первый раз дударики эти Шелдона свели, когда он их увидел. Приманили, приворожили – не знаю. Что говорить, если не знаю. Захожу к Анне, это да – мы давно с ней добрые знакомые: когда кружку сидра, когда о коровах спросит, когда с Шелдоном поговорю – отец его сгинул. Теперь тоже говорят: неспроста сгинул, да по-моему, вранье все… Вот Грейем – да, это точно… Просто так этого не бывает. Книга какая или ворожба, или… Так вот, на ту ярмарку Шелдону лет двенадцать уже было… красиво она его наряжала, чистенький такой, послушный. Не била, кажись, вовсе. Вот и решил, что ему все можно. В холмы, правда, не бегал, пропадешь у нас тут в холмах ни за что…

Так ничего этакого за Шелдонами сроду не водилось. Как сейчас вижу: Грейем и Анна из церкви идут, она в шали в этой самой в серой; щеки вроде кленовых листьев, холодные, но пылают; сынок рядом раскрасавец… Я на паре такой ездил, убиться можно: коренник черный, здоровый зверь, а в пристяжке серый в чулках – тоже хоть куда. Дребезжу по тротуару, на Шелдонов глазею, на церковь, на осень, думаю: дела переделаю, и к себе, и – на охоту. Да… Да не о том я все, не о том…

Эти актеришки с театриком в рассыпанном рыдване – только что с парохода, кто их только звал, – вот ничего на лице здешнего нету. Не здешние лица. Шелдон не ребенок был, а загляделся. А глядеть нечего: лакированные деревяшки стучат, нитки сучатся, фктеры орут разными голосами – где уши затыкай, а где и не надо. Люди погдядят, постоят, купят, что рядом, опять подойдут. А Шелдон в раек смотрит и смотрит. Забрало его. Как уезжать им,