Я тогда так вот поперек дороги коней поставил, ну, мало ли, давка начнется или еще что, так чтобы не пентюх какой-нибудь дорогу держал, а я сам. Смотрел чтоб, кого пропустить. Анну я очень жалел; а Грейем подкатывает туда на телеге, и помост там, и ширма. Мальчишка ему за деньги лошадей держит, а Грейем – кум королю, да и только: глаза яркие, как луна, платье не серое – серебряное. Анна не знает, что делать, а у Биверскина молодого, у Эда – револьвер: только вынуть. Напоказ на брюхе.

Ясно: все глазеют. А Грейему и надо. Вот дудочка заиграла. Шелдон вышел, дудочка в губах – все видят – просто дудочка, не костяная, а страх берет. Потому как песня эта играется, и всем бы петь – а не поется. А он тогда как свистнет, и занавес раскрыл, и куклы-то теперь – молчат. Что им говорить, когда все ясно. И Шелдон только дудочки менять успевает. Король теперь такой пышный, бархатный, и дудка толстая, а пищит. Смешной король, все принца ругает. А тот красавицу приглядел – а их две – и вот когда принц с ведьмой за стол садится, а краля его на дороге плачет, – вот мертвая дудка и запела. И Биверскин револьвер достал.

Дудка поет, переливается. Так по площади косточки и звякают. Анна кричит уже, многие кричат – и замолкают: дуду не перекричишь. А вечер собрался быстро, осенью не успеешь оглянуться – ночь, – а у Шелдона новая кукла из-под рук вылетела – нетопырь! Тут кто орать, кто бежать. И площадь осветилась блеклым таким, плотным, тусклым серым мерцанием. И кукла эта начала летать кругами, а Биверскин – с ним еще люди были, пятеро всего, лица уставили, – лошадей уже Шелдоновых держат, мальчик убежал, – и ведьма вот-вот корону наденет – и впрямь всем видно, и страшно, – а еще лицо-то у нее – эдовой жены… Тут Эд и выстрелил. Один раз, другого не пришлось, потому что он револьвер сразу бросил.