Невольничий Рынок ждал, распахнут настежь: дощатые бараки для рабов, шатры менял, кипящие котлы с похлебкой, загоны, где понуро сгрудились мученики долговой ямы, чернокожие силачи-мамболезцы, скованные одной цепью, харчевня для торговцев, колодец на краю торжища… Откуда-то сбоку вывернулся карлик-распорядитель. Утер потный лоб тряпкой с грязными кружевами, затараторил:

— Честь! Большая честь для нас! А то как же… Наслышан, изрядно наслышан! Заранее старался — с утреца отбирал, с рассвета! Прошу за мной, господа, прошу… а то как же!…

Советник по градостроительству хотел было задержаться у навеса с чисто вымытыми по случаю продажи наложницами, даже поинтересовался оптовыми скидками, но вспомнил, зачем он здесь, и уныло поплелся дальше.

— Извольте видеть! Превосходный товар, самый смак!

За угловым бараком ждали дети и подростки.

— Налетай, выбирай! А то как же…

Просперо мрачно зыркнул на распорядителя, и карлик прикусил язык. Зато обрел дар речи хозяин рабов: разбойного вида детина с серьгой в ухе, насквозь прожаренный солнцем.

— Что угодно моим повелителям?

— Твоим повелителям, бандит, угодно выбрать. Отдели мальчиков двенадцати-четырнадцати лет и выстрой перед нами, — выступил вперед капельмейстер. Глянул на градостроителя: вы согласны, уважаемый? В ответ советник кивнул столь энергично, что в хребте хрустнула какая-то деталь. Странно, что не сломалась.

Детина оказался понятливым. Или заранее осведомленным. Хлопок в ладоши, и парочка звероподобных надсмотрщиков кинулась к детям. Раздались крики, хныканье, брань и звуки затрещин. Рудольф Штернблад скривился от раздражения, но промолчал. Капитан терпеть не мог бессмысленного рукоприкладства — в отличие от рукоприкладства осмысленного и целенаправленного, в каковом знал немалый толк.