И тут казначей не выдержал.
Рассудок, способный без передышки жонглировать цифрами и фактами, размяк в ласковых объятьях дремы, освобождая сердце, — сердце мальчишки, талантливого сопляка, лишенного детства волей скопцов-арифметов.
— А если один на другого налезет?! — задумчиво, но очень громко сказал Август Пумперникель. И мигом поправился, соблюдая приличия этикета: — То есть, сойдись они в поединке… Клянусь годовым бюджетом королевства, я бы поставил на капитана!
Атлет в кресле шевельнул уголком рта. Усмехнулся, значит. Малыш у бассейна легко дрыгнул ножкой, разнеся вдребезги угловой изразец. «Глупости», — сказали фрукты в вазе; «Глупости», — подтвердили осколки изразца, и пар над водой сложился в обидный кукиш. Но слово прозвучало. Дурацкое, нелепое слово в колпаке с бубенцами, — оно вприпрыжку забегало по термам, приставая к серьезным людям, к важным господам. «Кто кого?! А вы как думаете: кто кого?!» На миг, но сверкнули глаза. Мимолетно, но языки облизали пересохшие рты. Азарт пропитал воздух, отшибая аромат курений. Взгляды ударили в двоих: кто? кого?! Брови изломались вопросительными знаками: а если?! Пальцы отбили смертельную дробь: а вдруг?!
Первым сдался бард Томас Биннори. Творческие люди, они скатываются в мальчишество быстрее прочих:
— Поддерживаю! На капитана Штернблада!
— Я бы предпочел мессира чародея, — осторожно заметил министр псевдоизящных искусств. — Духовность, она, знаете ли… Не чета грубой силе.