— Коварства нашего правительства по отношению к вашему? — спросил Ведуччи.

— Нет. Коварства короля Тараниса по отношению к тому, кто ему доверял. Посол считал эти часы знаком высочайшей признательности, а они были ловушкой, обманом.

— Вы осуждаете короля? — сказала Памела Нельсон.

— А вы нет? — спросил Дойль.

Она готова была кивнуть, но покраснела и отвернулась. Наверное, даже в вывернутом наизнанку пиджаке она не могла не реагировать на Дойля. На него стоило реагировать, но мне все же не нравилось, что ей настолько трудно. У нас проблем хватает и без того, чтобы заставлять краснеть прокуроров.

— Но что выиграл бы король, настраивая посла против вашего двора? — спросил Кортес.

— То, что всегда приобретал Благой двор, смешивая имя Неблагих с грязью, — ответила я.

— Вот мне и интересно, что он приобрел, — заметил Шелби.

— Страх, — сказала я. — Таранис заставил собственный народ нас бояться.

— И что из этого? — не понял Шелби.

— Самая страшная кара при Благом дворе — изгнание, — объяснил Мороз. — Но изгнание воспринимается как кара потому, что Таранис и его придворные убедили самих себя, будто, вступая в Неблагой двор, все становятся чудовищами. Не умом, а телом. Они уверяют, что, становясь Неблагим, приобретаешь уродства.

— Вы говорите, словно на себе испытали, — сказала Памела Нельсон.

— В давние времена я принадлежал к Золотому двору, — ответил Мороз.

— А почему вас изгнали? — спросил Шелби.

— Лейтенант Мороз не обязан отвечать, — вмешался Биггс. Он оставил попытки вернуть костюму приличный вид и снова превратился в одного из лучших адвокатов Западного Побережья.