Он издалека услышит тебя, и пойдет, потянется навстречу… Помню, я был совсем молодой, глупый… Лето стояло жаркое, а мне холодно… Я костер запалил, а все равно мерзну. Не просто мерзну, двигаться не могу, чувствую, конец приходит, а дров я все подбрасывал и подбрасывал, и вдруг — отпустило. Потом знающие сказали — видно с дровами в костер синий мох попал, его запах отогнал шишиллу… А ты говоришь, воняет! Тут… — дьюри похлопал нежно по табакерочке на груди, — у меня все: и синий мох, и сныть, и потрошки бородатой жабы, рога дохлой улитки…

— Фу-у-у, Элизиен!!! Лучше бы я не знала, что у тебя там! — зажмурилась я, представив, что вот уже месяц дышу вялеными потрошками дохлой жабы, и такое омерзение передернуло меня, что я даже глянула на Элизиена — не обиделся бы…

Но нет, дьюри сидел на земляном, ровном полу как ни в чем ни бывало, скрестив ноги, и вороша красные угли в очаге, переворачивая большие, белые луковицы, которые после того, как их испечешь, на вкус сладкие и сочные.

На улице давно стемнело. В узкие окна, распахнутые на обе створки, смотрела недавно взошедшая луна, и я в который раз себя спрашивала, почему здесь, под моим прудом, в чужом небе она тоже есть?

Когда Элизиен меня притащил вымокшую и полуживую сюда, к себе домой, мне показалось, что мы очень долго пробирались через непроходимый лес, которому не будет никогда конца. Дом его оказался обычной землянкой, очаг был выложен прямо в полу, и, когда затрещал огонь, наполняя дымом небольшое помещение, дьюри посмотрел на огонь и сказал:

— Дыму — дымово… Ступай на волю…

Пламя вдруг выровнялось, и дым потек вверх, уходя в отверстие в крыше. Я смотрела на это дикими глазами. Зачем ему я — полумертвая от страха, посиневшая утопленница? Наглотавшись вонючей воды из пруда, проболтавшись вниз головой, пока дьюри меня тащил по лесу, я тогда чувствовала себя отвратительно. И когда послышалось быстрое шлеп-шлеп-шлеп по полу, я перепугалась окончательно…