– Это плохо?

– Ну, это неуютно.

Когда Мадлен помогала убирать со стола последние тарелки, а Жак пошел открывать для меня ворота фермы, я остановился на кухне, застегивая пальто и глядя на согнутую спину Элоиз, которая мыла посуду над окутанной паром раковиной.

– Au revoir, Элоиз, – попрощался я.

Она не повернулась, но ответила:

– Au revoir, monsieur.

Я сделал шаг к двери, но затем остановился и снова посмотрел на женщину.

– Элоиз? – позвал я.

– Oui, monsieur.

– Что там на самом деле, внутри этого танка?

Я увидел, как почти незаметно напряглась ее спина. Прекратились шлепанье тряпки по тарелкам и грохот ножей и вилок.

– Не знаю я, monsieur. Правда.

– Но есть предположения?

Несколько секунд она молчала, потом произнесла:

– Может быть, там совсем ничего нет. Но, может быть, это что-то, о чем ничего не знают ни небо, ни земля.

– Остается только ад.

Снова молчание. Потом она отвернулась от раковины и посмотрела на меня этими бесцветными, мудрыми глазами.

– Oui, monsieur. Et le roi de l'enfer, c'est le diable.

Священник был очень старым: наверное, ему было под девяносто; он восседал за своим пыльным столом, с крышкой обтянутой кожей, как согнувшийся мешок вялой картошки. Но у него было интеллигентное и доброе лицо; и хотя говорил он медленно и неразборчиво, а легкие его наполнялись и опустошались при его тяжелом дыхании со звуком, подобным звуку древних кузнечных мехов, он был понятен и точен в своих выражениях. У него была лысеющая седая голова и костлявый нос, на который можно было бы повесить шляпу; а когда он говорил, у него была привычка поднимать вверх свои длинные пальцы и вытягивать шею, так что он мог видеть мощеный серым булыжником двор напротив дома.