Хриса всего так и корежит, когда я называю подобные вещи чудом. Мы с ним провели несколько месяцев в Мексифорнии. И когда я в десятый раз начал излагать свою теорию о происхождении Молекулярных людей (типичные недостатки обитателей вечности: склонность брюзжать и повторяться), он перебил меня:

— Ничего подобного! Чудеса — это существеннейший элемент божественного промысла. Чрез них Господь являет свой характер и свою волю.

— Так-то оно так, Хрис, но ты мне скажи: на хрена мистеру Богу сохранять типа вроде меня для вечной жизни? С какой такой целью? Ладно, я продукт рационального мышления девятнадцатого века. Как тебе такая версия: происходит одномоментное совпадение физического события, вероятность которого ничтожна, и уникальных биохимических процессов?

— Ты, Гинь, сущий Спиноза.

— У-у, вот это комплимент! Ты сам-то встречался со Спинозой?

— Как-то, будучи в Амстердаме, купил у него очки.

— Ну и каким он был?

— Замечательный человек. Он первым наотрез отказался поклоняться Богу, который создан людьми по своему образу и подобию и больше похож на не очень расторопного слугу человечества. В семнадцатом веке это было мужественным поступком.

Тут как раз вошла с подносом моя служаночка. Мне она принесла коньяк, а Хрису — романейское вино, привычное для него с иерусалимских дней. На бойкой девчушке был классический наряд французской служанки времен крахмальных париков, как будто она выскочила из исторического фильма. Бог весть, где она откопала это платье. И эта резвушка имела наглость подмигнуть Хрису и сказать медовым голоском:

— Привет, котик. Какой у тебя ротик!

После чего она упорхнула, а Хрис вопросительно вытаращился на меня.

— Эта вертихвостка — мешок с сюрпризами, — сказал я. — Никогда не знаешь, что выкинет. Испытывает мое терпение.