В коридоре, прислонившись к стенке с видом самым уничтоженным, в компании трех сумок, стояла Юля. Не поднимая глаз на подругу, она прошептала:

- Что, любовница? Утро настало. Будем ноги делать? Мы же этого хотели?

- А сама-то, - хрипло огрызнулась Нинка. - Сама-то что!

- Что? Я сразу за тобой. Ты ж первая на него накинулась... Вакханка...

- Дура я, блин, - скорчилась Нинка. - Юль, что теперь будет?

Юля с видом самым стоическим отпихнула обутой ногой одну из сумок. Сказала:

- Бери. Что-нибудь придумаем.

Нагрузившись тяжестью, скорбно сопя, подруги отперли дверь и гуськом покинули стоимостью в тысяч двадцать квартиру. Не обронив ни слова, спустились по лестнице.

На дворе было холодно и пахло паленым.

- Юль, мы ж своим... парням изменили, - словно только опомнилась, проскулила Нинка. Бросила сумку на асфальт и потерла пекущие ладошки.

- Нет, мы звезды в телескоп считали и Ахматову вполуха слушали!

- Юлька! Сейчас-то зачем шутить?

- А я не шучу, - хмуро ответила подруга. От ее выразительных мультипликационных бровей осталось два аморфных сереньких облачка над покрасневшими глазами.

- Юлька... - не найдя слов, Нинка захныкала, а потом и вовсе разрыдалась.

- Так, - Юля еще держалась, хотя плач подруги звучал надрывно соблазнительно, и ему хотелось вторить, как душевной песне об однодневных летних романчиках. - Что делать? В монахинь идти.

И едва слышно:

- На две недели.

Михаль рывком сел на кровати.

- Плачет...

- Ага, почувствовал, наконец, - вроде бы обрадовавшись, а вроде и нет, заметил Аксель, сидящий рядом на стуле, в джинсах-футболке, как ни в чем не бывало.

- Плачет, - ошалело подтвердил Михаль. - Больно... А вторая? Почему вторая молчит?