— У нас в Антверпене все еще тяжко, — говорю я им. — Зеленые дьяволы забирают у тебя птиц по любому поводу и без повода.

Они мне сочувствуют.

— Тут у нас не так плохо, — отвечает один из них. — Боши (это они нас так называют, «свиньи») очень тупые.

Все вокруг кивают. И хихикают. Думают, что они такие умные! Еще один француз говорит:

— Можно делать все что хочешь, прямо у них под носом!

Но тут некоторые начинают покашливать. Несколько человек качают головами. Нельзя заходить так далеко. В конце концов, они меня не знают, и фламандский акцент вполне может оказаться немецким. Но я слишком умен, чтобы их провоцировать. Я всего лишь говорю:

— Ну, значит, вам везет — везет больше, чем нам. У нас, если птицу поймают с запиской, так сразу расстрел, каким бы невинным ни был у записки текст.

Они сочувственно хмыкают. Трудно им там, бормочут они. Некоторые из них так себя ведут, предатели, что небось сами уже заслужили повязку на глаза и последную сигарету! И ведь дождутся! Но не сейчас. Я сижу и не спешу. Они говорят о своих птицах. Мейнхеер Коппенштейнер включается в разговор — он тоже может отличить голубя от гуся. Но в основном он молчит — он чужак, иностранец. Ему не нужно выделяться, нужно лишь влиться в коллектив. И он вливается. О, да — он вливается.

Пройдет совсем немного времени, и мейнхеер Коппенштейнер зайдет и в другие клубы. Он не будет задавать лишние вопросы. Он не будет много болтать. Но он будет слушать. О, да, будьте уверены — он будет внимательно слушать. Будь я дома в Мюнхене, я бы лучше послушал тебя. Но я, в конце концов, не мейнхеер Коппенштейнер. Думая о поцелуях, которыми одарю тебя при нашей встрече, я по–прежнему остаюсь твой любящий