Однако некоторых успехов я уже добился. В одном из этих прокуренных кабаков, где на саксофонах играют американскую музыку, которой место разве что в джунглях, а танцующие пары ведут себя так, как я не осмеливаюсь даже и описывать, я услышал, как двое французов говорили о некоем Жаке Дорио, приехавшем в город.

Именно его‑то я и разыскиваю, ибо он — верный ученик русских красных негодяев, которые пытались сбросить царя Николая в 1916 году. Если бы Кайзер не послал поскорее войска в помощь своему кузену, эти дьяволы вполне могли бы осуществить свой преступный заговор на практике, и кто знает, в каком хаосе находился бы наш несчастный мир сейчас. Однако пули — лучшее лекарство от подобной заразы. Чтобы избежать дальнейших трудностей, царю следовало после волнений 1905 года повесить на пару сотен бандитов больше, но что с него взять — он всего лишь глупый и мягкотелый русский.

Между тем я слушал внимательней, чем когда бы то ни было. Я не могу говорить по–французски, не выдавая в себе иностранца, но понимаю достаточно хорошо. Еще бы, после стольких лет охоты за врагами Кайзера! В любом случае, я услышал имя Дорио, и теперь я знаю, что он действительно занимается в Лилле своей мерзкой агитацией. Но если в дело вмешаюсь я — а я уже вмешался — то агитировать ему останется недолго. Поделом вору и мука, я бы сказал.

Может быть, когда я вернусь в Мюнхен, ты споешь для меня — только для меня. И кто знает, моя дорогая, что я сделаю для тебя? Я все еще молод. Если кто говорит, что в сорок лет мужчина стар и немощен, то он подлый лжец. Я покажу тебе, что может сделать сорокалетний мужчина, уж будь уверена. Мои волосы все еще темны, мое сердце все еще полно любви и решительности, и я все еще есть, и всегда буду твой любящий

Дядюшка Альф.

Дорогая, милая, хорошая, любимая Гели,