- Да, конечно.

- А по частоте оно ограничено - ну, например, сколько раз в день вы его можете объявлять?

- Не знаю, - задумался Эдик, - вроде писанных ограничений нет... Но к чему это?

- А вот представьте себе картину. Не хочет какая-то сволочь давать денег своему законному сюзерену! К ней приходят верные офицеры короля, числом десятка два, и вешают сволочь на люстре в ее же, сволочи, кабинете. Потом бегом бегут к судье, мгновенно во всем признаются, отказываются от суда присяжных и адвоката. Судья быстренько прописывает им веревку, а потом лезет в стол и достает оттуда ваше помилование. Офицеры жмут ему руку и отправляются к следующей сволочи... Это я, конечно, утрирую, но если вы хотите иметь действительно надежную охрану, то подсудна она должна быть только вам.

После завтрака Эдик отплыл в свою Англию.

А через десять дней секретарь открыл передо мной дверь одного из кабинетов северного, то есть правительственного крыла Зимнего дворца.

- Разрешите, Иосиф Виссарионович? - спросил я, заходя.

Хозяин кабинета отложил бумаги, которые изучал до моего прихода, взял трубку и, кивнув мне "да, пожалуйста", начал ее набивать.

Я сел напротив него и поинтересовался:

- Последнюю работу Владимира Ильича вы уже читали?

- Читаю, - Сталин показал трубкой на лежащие перед ним бумаги, - а к вам, значит, она попала раньше, чем ко мне?

- Разумеется, Гатчина же почти на тридцать километров ближе к Женеве, чем Зимний.

То, что статья написана по моим тезисам, которые я, в свою очередь, надыбал в ленинских же работах, но только более позднего периода, я уточнять не стал.

- И что вас в ней так заинтересовало? - прищурился генеральный комиссар по делам национальностей.

- Сама идея о том, что пролетарская революция в настоящее время может произойти не в самой промышленно развитой империалистической стране, а в той, которая благодаря пережиткам феодализма является слабым звеном в цепи, - пояснил я.