Рубашка на лежащем была расстёгнута и распахнута до пупа. На груди виднелась глубокая клинопись, выполненная остро отточенным орудием — не иначе ножом: «АФЁРА». Судя по всему, посмертная.

— А тот признался, — мрачно съязвил опер. — В письменном виде.

Полковник подумал, покряхтел.

— Или сам кого-нибудь обул, — предположил он сердито. — На месть похоже.

— Лаврушка-то? — с сомнением переспросил опер. — Какой же из него аферист? Для этого башку на плечах иметь надо… было.

С неожиданным для своей комплекции проворством присел на корточки в прозрачной тени ясеня и принялся то ли осматривать, то ли обнюхивать надпись.

— Точки над «ё», видать, в последнюю очередь ставил, — буркнул он. — По самую рукоять сажал…

— А как правильно? — машинально поинтересовался полковник. — Через «е» или через «ё»?

— А чёрт его знает! По телику и так говорят, и так…

В конце аллеи показалась легковая машина. Опер поднялся с корточек.

— Прокуратура, — обрадовал он.

Доехав до красно-белой финишной ленточки, машина остановилась. Из неё выбрался представительный пожилой мужчина и, поднырнув под символическое ограждение, направился прямиком к ясеню.

— Ну что? — зловеще осведомился он, играя желваками. — Не уберегли? Или сами грохнули?

— Ладно тебе, Серафимыч! — плаксиво отозвался полковник. — И так тошно, а тут ещё ты с приколами со своими…

Вместо первой главы

Покойный Лаврентий Неудобняк уже в детстве выделялся среди сверстников шкодливой, не внушающей доверия рожицей. Каждое его слово казалось враньём. Доходило до того, что учительница математики, глядя, как он произносит «семью восемь — пятьдесят шесть», сама начинала сомневаться в правильности такого ответа.