Недалеко от моего кедра расположен живописный уголок реки с хорошим прочным мостом, - должно быть, остатком древней мельницы. Этот мост обречен мной на гибель. Он из мостов, необходимых для артиллерии. Я ассигновал на него две пироксилиновых шашки и аршин бикфорда. Мусташ, отрезав бикфорд, убежал от меня за целую версту. Экий трус! Он терпеть не может, когда я прикусываю капсюль с гремучей ртутью; но в лихорадочную дрожь его бросает вдвигание капсюля в шашку; эти операции он предпочитает наблюдать издалека. Шашки я уже вынул, - два куска белого мыла, весом по фунту каждый. Они лежат перед моими глазами, и маленькая ящерица в поисках солнца (должно быть, ее привлек белый цвет шашек) вползла на шашку и боязливо наблюдает за мной. Не бойся, маленькая дочь Галатии. Это мыло не для тебя. Это мыло вымоет с лица изможденной Турции кровь, гнет и страдание.

* * *

Политический разговор с Мусташем:

- Когда придем в Стамбул, - говорит Мусташ торжественно, - мы освободим падишаха из-под власти гяуров.

- Падишах в Стамбуле кончился, милый Мустафа.

- Как так, эффенди?

- Ты слыхал про Кемаля?

- О! - Мусташ восхищен. - Кемаль большой и храбрый паша. Но, ведь, он - не падишах? Падишах в Стамбуле.

- Представь себе, Мустафа, что того, который в Стамбуле, покинул Аллах.

- Как же быть теперь? Без падишаха нельзя.

- Ты знаешь, откуда дует влажный ветер?

- Знаю. Он дует с моря. С гор идет сухой ветер, сухой и с песком. Он ест глаза.

- Но тот, что дует с моря, он освежает и останавливает жажду. И вот, там, откуда дует ветер, - там есть падишах.

- Знаю, - неожиданно и уверенно говорит Мусташ. - Его зовут Ленин.

- Ну, нет, - медленно говорю я, в глубине души удивляясь политическим познаниям Мустафы. - Нет. Моего падишаха зовут иначе. У него голубые глаза и волосы, как цветение пшеницы... У него голос, как у жаворонка...

- Ну, так это - женщина! Я думал эффенди расскажет мне про Ленина, Мусташ разочарован. А что я могу рассказать ему про Ленина?