Мой рассказ не космическая опера. Сознательно обхожу молчанием космопроходческие приключения. Не стану говорить и о фантастических переменах, происшедших за тысячи лет моего отсутствия. Я до сих пор не осмыслил их.

Вы уверяете меня, что человечество достигло идеального благополучия. А в моем мозгу вместо слова "достигло" звучит "постигло". Может, вас постигло благополучие, как постигает беда?

Так и подмывает возликовать, умилиться увиденным, возрадоваться за вас, сказать себе:

"Вот видишь, жертвы были не напрасны!"

Но меня предостерегает образ гипотетического предка, очутившегося в тридцатом веке, как я в сто тридцатом.

Ведь поначалу он пришел в восторг...

* * *

Конец моего рассказа, скорее всего, вызовет разочарование. Всё, или почти всё, о чем я могу ещё поведать, известно из учебников истории.

Не было ни победы, ни революции, ни переворота. Казавшаяся нескончаемой галактическая война завершилась настолько буднично, что поначалу этого никто не осознал. Вдруг прекратились мезонные дожди, исчезли корпускуляры и дисколеты-перехватчики. По-прежнему всходило и заходило Солнце, но люди почему-то перестали гибнуть...

Прошли века. И вот я стою перед грандиозным монументом. Право же, монументы - самое постоянное в нашем изменчивом мире. Они существуют с незапамятных времен и останутся бронзово-гранитной памятью о человечестве, когда оно исчезнет.

В мою эпоху изваяния, воздвигнутые на Земле, эти каменные колоссы и гиганты из нержавеющих сплавов, восславляли одного-единственного человека. Ими Отец всех планет и галактик тщился увековечить себя при жизни. Но они рассыпались в прах, потому что были высечены рабским резцом.

Высящийся надо мной монумент уже пережил века и переживет вечность.

Полированная стела из бездонно-черного лабрадорита с россыпью перламутрово-голубых брызг, напоминающей Млечный путь, уходит, насколько достает глаз, в звездное небо, сливаясь с ним. Кажется, нет ей конца даже в глубинах Вселенной, откуда я только что возвратился.