— Когда ты работал в той школе, у тебя хорошо получалось рисовать, — сказала сидящая рядом с ним Меган.

— Университете, — автоматически поправил ее Делмар.

Она хихикнула:

— Я помню, как ты все время приходил домой с этими жуткими рисунками в раскраске.

— В альбоме, солнышко. Это был альбом для набросков.

— И ты сказал, что нашел их в какой-то книге, которую изучал, и никогда не разрешишь мне посмотреть на них. Никогда.

Он повернулся, собираясь сказать ей, что хватит нести чепуху, что все это было для ее же блага, но она исчезла. Но он был не один: он смотрел на свою копию, только с синяками на лице и порезом на щеке, в хлопчатобумажной рубашке с усеянным пятнами воротником, в рваном жилете и модных брюках, напрочь испорченных какими-то подтеками и пятнами. Он выглядел как ученый, избежавший когтей ада. Он был одет точно так же, как мужчина на пленке. Он и был тем мужчиной на пленке.

Я не давал тебе вспоминать, сказал этот двойник, но ты не успокаивался. Какая-то часть тебя постоянно сражалась со мной, стараясь все вспомнить. Но когда ты вспомнишь, то поймешь, почему тебе снова придется все забыть. Понимание означает безумие. Голос мужчины, голос его второго "я", был тем голосом, чей шепот он слышал в моменты сильного волнения.

Его оберегающее "я" продолжало говорить, но Делмар уже не слушал, потому что новый голос отвлек его, забормотав что-то прямо в ухо. Это снова была Меган, он почти чувствовал, как ее губы касаются кожи:

— Не слушай, папа. Он не помешает тебе узнать.

Делмар смотрел, как на экране он согнулся, чтобы нарисовать в центре круга вторую, меньшую окружность, размером примерно с люк. Это был мучительный, медленный процесс, занявший некоторое время даже при ускоренном воспроизведении, а мельтешение в тенях за окном, становилось все более безумным, невероятным и непостижимым. Часто казалось, что мать, которая, как согласился его разум, была Линдой, должна была быть Линдой, с трудом удерживает девочку в пределах круга.