- Он говорил, что я играю своей и чужой смертью, Лембой. Зато тебе он показал какую-то особую дорогу: минуя Смерть, через Память предков, в жизнь до моего конца... У меня такой дороги нет, - Воин посмотрел в преданные карие глаза четвероного спутника. - Ты простишь меня, если вдруг мой конец наступит сегодня? Простишь, Лембой?

На косматой морде прописалось почти человеческое понимание.

- Спасибо, друг. А если я сегодня не отыграю у смерти этого парня, значит, моей жизни и впрямь грош цена. И такая же смерть...

Соборная площадь наполнилась ожидающими. Сплетни шуршали промеж горожан и приезжих. Любопытные взгляды шныряли вокруг, жадно замирали на закрытых дверях собора, скользили по темным улочка и иногда задевали молчаливого всадника, застывшего в сумерках оживленного города.

Гомон зародился в проулке. Перекинулся на кучки запоздалых зрителей, захватил толпу и взорвался неудержимым гвалтом. На ревущих волнах к церкви подкатила открытая черная повозка. Бесстрастные священники открыли сцену кульминационного спектакля.

Пока длилось первое действие - церковный ритуал, Воин сидел в седле неподвижно и до боли в глазах всматривался в силуэт знакомой юношеской фигуры. Та же осанка, тот же упрямый профиль. Слабый телом и сильный духом, он стоял перед собственной смертью, не опустив головы.

Дьякон отчитал свою роль и удалился со сцены. Вперед выступил священнослужитель с кадилом.

Ударил колокол. Раз. Второй. Толпа затихла.

"Пусть те, кто решится проклинать меня, прежде посмотрят сюда, на бренную землю. Пусть увидят, кто судит, и кого судят!"

Воин вытянул из ножен меч.

Мизансцена на площади сменилась. Появились одетые в черное палачи. Колокол гудел торопливее и торопливее.

Воин прикоснулся пересохшими губами к своему клинку.

- Во имя жизни...

Еретик ступил на осыпанную пеплом дорожку, ведущую на эшафот.