Совсем не случайно дьяки некоторых нерадивых подьячих к столам иногда привязывали, рабочий день в приказах был ненормированным, часто приходилось писать до глубокой ночи. Один английский путешественник, попав в это здание и увидев тогдашнее делопроизводство, пришел в восторг пополам с ужасом, решив, что бумагой, там использованной, можно накрыть пол-России. Наивный бритт – размеров нашего отечества он не учел. Представив князю исполнителя его поручения подьячего Василия, сына Иванова, Лихачев поспешил откланяться.

В непривычно ярком свете керосиновой лампы (хоть и освятил удивительный осветительный прибор священник, а не в одну голову закрадывалась мысль, что не от Бога она, а от Врага рода человеческого) можно было хорошо рассмотреть и седину в ухоженной бороде, и морщины на высоком челе князя. Так же, как и его собеседника, немолодого, полного, одетого куда более скромно.

В комнате оставалось место поставить табурет или скамеечку, но подьячий Василий Иванов, разумеется, стоял, показывая этим уважение вельможе.

– Что-то мне начинает казаться, что ты, Васька, должного усердия не проявляешь. Ин когда я тебе поручил разнюхать все о колдунах черкасских?

Грозное начало насторожило, но не испугало одного из высших представителей крапивного семени:

– В октябре месяце, батюшка боярин-князь. Почитай, в первый же день, как в Стрелецкий приказ возвернулись.

– А ныне какой месяц на дворе?

– Генварь, батюшка боярин-князь.

– Ну?! Где твой доклад, почему не вижу? Неужто совсем страх божий потерял?

Василий показательно зажмурился, услышав такое предположение из уст боярина – гнев лучшего друга царя мог обернуться очень крупными, если не фатальными, неприятностями. Черкасский возглавлял сразу несколько приказов, заседал в боярской думе, имел и другие государственные должности.

Боярин же, уставившись на подчиненного, молчал. И безмолвие это ничего хорошего Иванову не обещало, что подьячий немедленно понял.