– Доподлинно, прости, боярин-князь, не разведал. Однако мысль, где жил этот Николай Батькович и вырос Аркашка, имею.

– Ну?..

– Из всех языков, когда он в позапрошлом годе объявился, кроме русского, знал Аркашка токмо аглицкий. А ведь сие наречие вне аглицкой державы нигде не надобно. Значит…

Князь помолчал, теребя бороду, потом поднял глаза:

– Ничего это не значит! Может, для купецких дел выучил? Сия держава знатную торговлю ведет со многими странами.

– Не купецкие у него повадки. Руки, опять-таки, с воинскими мозолями, не работными. Да и с Могилой, бывшим митрополитом киевским, повел себя… плеткой грозил!

– Неужто не знал, что тот не токмо митрополит, но и знатнейшего рода человек?

– Думаю, знал, боярин-князь. Об этом все знали.

– Может, бешеный?

– Нет, все доносят, что спокойный человек, на разбойника не похож.

– Хм… что еще?

– Знает уж очень много, правда, это-то скаски объясняют.

– Как?

– Говорят, что и он, и его друг Ивашка Васюринский, каждый, сумели себе бесенка, – оба дружно перекрестились, – выловить и к услугам примучить. Но если Ивашка по-простецки его заставил себе жеребцом служить…

– Постой-ка, потом про Ивашку. Сначала про Аркаш… Москаля-чародея давай договорим.

– Как прикажете.

– Атаман-то на дыбе много чего про него понарассказывал. Вот и невольно подумаешь, а может, правду он говорил?

Иванов замялся, не решаясь напрямую возражать вельможе:

– Эээ… боярин-князь, у меня в скасках есть пересказы других казаков его речений о Москале-чародее. Да только… – Подьячий тяжело вздохнул и развел руками. – Как можно верить тронувшемуся рассудком? Ладно бы он юродивым стал, Господа славил, а то ведь сплошные богохульства и хулу на государя, царя и великого князя Михайла Федоровича, всея великая России самодержца, изрыгал нечистыми устами.