-- Нет... - Она с крайне задумчивым выражением лица продолжила, - я тут учительницей работаю в школе. Математичкой. Закончила в прошлом году пед в Свердловске, и по распределению попала сюда, в Н-Петровск.

   Она замолчала почти на минуту, переводя взгляд с машины на меня, потом опять на машину... Но только я собрался вывалить очередную благоглупость, продолжила, - а сейчас 1965 год. И гордо добавила, - живу в СССР.

   Не знаю, как должна называться такая немая сцена, но мне резко стало не до театральных эффектов. Молча повернулся, и пошлепал на водительское место прямо через грязь. Влез в знакомый и ставший внезапно очень близким салон, одним глотком высадил отвергнутую дамой банку Редбула. В голове пролетали мысли -- о родителях, которые едвали дождутся от меня телефонного звонка. Да и вообще, не дождутся. Младшей сестренке, которая не сильно-то меня жаловала последнее время, но реально переживать будет не меньше матери. О интернете, которого еще нет и непонятно когда будет. О советских компьютерах, самых больших в мире. О подруге, впрочем, вот уж кто не пропадет без меня... Все это смешалось в коктейль, и давило на мозг не хуже литра водки. Хотелось выть, ругаться матом, плакать, кататься по земле, драть ногтями обшивку салона, и кучу подобных вещей. Причем одновременно.

   Не помню точно, сколько я пробыл в таком состоянии. Клацнул замок, и на краешек соседнего кресла примостилась Катерина. Дверь она предусмотрительно оставила чуть приоткрытой. Но теперь на ее лице читался не страх, а... Вот как она выглядит, женская жалость. Даже глаза, прежде темные и тусклые, вдруг засветились изнутри темно-зеленым огнем. И стали от этого еще красивее!

   Удивительная скотина человек. Только что был готов чуть не вешаться от досады и тоски за оставшихся в непонятной дали близких.