- Насколько я понимаю, - осторожно прошелестел Рикошетников, - ваш отдел занимается явлениями, которые не укладываются в современную систему научных представлений. То явление, о котором я имел удовольствие вас уведомить, в такую систему не укладывается. Эрго, оно может представлять интерес для вашего отдела...

- Но ведь возможна и ошибка?

- Ну... если вы возьмете слабую сыворотку... или температура воздуха будет понижена... то, разумеется, возможна. Но в данном случае всякая ошибка исключена. Я лично дважды провел лабораторный анализ крови на двойную реакцию. Нет, ошибка абсолютно исключена.

- Получается - я подвожу итог, - ваш анализ дал результат, который не может быть объяснен современной наукой; и достоверность этого результата не вызывает никаких сомнений, так?

На том конце вежливо промолчали.

- Благодарю вас, - сказал полковник Зислис. - Это было именно то, что я хотел услышать.

Он положил трубку.

Подумав, он вызвал Васю Скоробогатова.

Еще подумав, он по памяти набрал номер Шнайдера.

Образчик ксенофобии

В сорокапятилетней жизни Павла Игоревича Зислиса, а точнее в раннем его детстве, был один "моментик", о котором он не только никому не рассказал бы даже под страхом смертной казни, а и от себя-то старался его скрывать, но который тем не менее определил всю его судьбу, как личную, так и профессиональную.

До пяти лет Павлик Зислис не разговаривал. Он был сосредоточенный на самом себе мальчик, и можно было подумать, что он просто не желает растрачивать попусту богатства своего внутреннего не по детски глубокого мирка. Родители его, как водится, были убиты горем. Они водили мальчика к специалистам, но те только руками разводили: для аномалии не было никаких видимых причин. Не знали, что и думать, пока несчастного ребенка не посмотрел один старенький доктор, который и сказал: всё у пацана в порядке, он просто не хочет разговаривать. Как только, мол, захочет, так и заговорит, а пока лучше, мол, оставить его в покое.