Марьюшка смотрела на все сбоку - сидела на холодном подоконнике молча. Она обычно не вмешивалась в художнические дрязги, которые бесчисленны, как океанские волны, и неразрешимы даже Соломоновым мудрым судом. Что толку, если каждый из присутствующих прекрасно знает: попытайся Маренис торговать собственными произведениями на рынке да назови свою цену - побили бы. А в дружеской атмосфере выставочного зала, в окружении мраморных стен и гипсовых фигур, со значком на груди и дипломом в кармане если о чем и волновался Маренис, так о максимальной выгоде.

- Товарищи дорогие, - заглянул в зал Иван Козлов и позвал, словно не в курсе был, что тут происходит и чем заняты. - Самовар кипит, поторопитесь, и с тортом Зиночка наша расстаралась, испекла.

И тут Марьюшку как бес толкнул: прошла она сквозь мирно стоящих художников, послюнила палец и центральное изображение потерла.

- Гуашь, - показала Кукшину и Тамаровой окрашенный, загаженный палец. - Плакатного плана работы.

- Ага! - оживилась Тамарова, услышав знакомое слово "плакат". Теперь ей все было ясно. - Справа полфигуры - сто пятьдесят, слева пейзаж двести. В центре монофигурная композиция. Много-много - пятьсот.

- Двести, - оживился и Кукшин. - А всего пятьсот.

- Я отказываюсь разговаривать в таком тоне, - гордо сказал на это Маренис.

- Как хотите, - совсем просияла Тамарова. - Не хотите - будем обсуждать после выставки. Только это гуашь, а гуашь вообще в рублях ходит. Графика - не живопись.

Маренис метнул на Марьюшку взгляд большой убойной силы, ну да первое слово дороже второго, и двинулся вслед за потянувшейся на запах чая комиссией, стремясь увлечь в кулуары. Козлов, повинуясь тому же взгляду, кинулся Маренису помогать. Он с художниками отношений не портил, тому же Маренису многим был обязан и намеревался быть обязанным и впредь.

- Ты что-то не в себе, Марья, - сказал он Марьюшке жестким шепотом, уходя, через плечо.