Он был начинен тысячелетними мудростями, прежде всего китайской, и тут мы его сдерживали. Его плоская физия была свирепа, голос рявкающий — его все боялись. Но ко мне он относился нежно и часто напевал: «Риза, Риза, Ризавета, я рюбрю тебя за это… И за это и за то — я купрю тебе манто…» Это он так ухаживал. Букву "л" выговорить он не умел. Сим-Сим откопал его под Ташкентом в каком-то вонючем духане в одну из своих ездок и привез сюда, в дальнее Подмосковье.

Цой прыгнул ко мне, вырвал из моих лап мосол, отшвырнул его и заорал:

— Нирзя!

Я чуть не заплакала от обиды.

— Гад ты, Цой! — сказала я. — Я жрать хочу!

— Животу прохо будет! Умрешь…

— Я и так помираю… — всхлипнула я. — Ну хоть чуточку!

— Садись!

Он отпихнул меня подальше от плиты. Я не знаю, что он намешивал там, в этой кастрюльке, то и дело ныряя в холодильник, врубая миксеры, бормоча под нос что-то по-своему. Кажется, в состав блюда входили молотые креветки, какие-то приправы и соусы, травы. В конце концов получилось что-то немыслимо вкусное. Я даже постанывала от наслаждения, вылизывая мешанину до капельки.

Цой сидел на табурете, покуривая сигаретку из кубинского вонючего сигарного табака — он любил только такие, — на меня не смотрел и странно морщился.

— Что не смотришь? Страшная я? — недоверчиво прислушиваясь к ощущению сытости, спросила я.

— Ты всегда красивая, Ризавета…

— Что со мной было? Он ответил уклончиво:

— Я не врач. Врачи знают.

— Темнишь?

Позже я поняла, что кореец не хотел со мной говорить, боясь, что я сорвусь по новой. Конечно, он знал все: и как меня на вертолете привезли из Петербурга, и как стали лечить, и про мой бесконечный сон, который прерывался только два раза.

Один раз, среди ночи, оказывается, я попыталась куда-то убежать.