— Это очень долго и трудно объяснять, мам. Давай не сейчас.

— Что с тобой происходит?

— Ничего, я потом все расскажу. — нужно было заканчивать этот нудный и бессмысленный разговор. — Давай только не сейчас, я еще не проснулся.

— Я заеду к тебе после работы.

— Хорошо.

— Все в порядке?

— Да.

— Я приеду.

— Да, да, обязательно. Все. Пока.

Мама не успела сказать слова прощания, а телефонная трубка уже лежала на рычаге.

Викториус прошел в комнату, лег на неубранную до сих пор постель, и, взяв в руки маленький серебреный крестик, принялся его разглядывать, рассуждая о значении данного религиозного атрибута в своей жизни. Он лежал так какое-то время, вспоминая прошлые года, и в противовес им — недавнюю ночь и сегодняшний день. Он размышлял также о будущем, уделяя этому даже еще больше внимания. Его пугало будущее. Его пугало настоящее. Но сейчас он хотел сделать вызов своим страхам. Он хотел быть абсолютно свободным. Он был невероятно зол и безрассудно сильно желал как-то выразить это. Если бы он пошел на компромисс с Чьей-то высшей волей, противореча своим желаниями и амбициями, ему было бы обидно, что его злость так и не была реализована. Ему было бы обидно, что его злость ни для кого не является важной, и, самое главное — ему было бы обидно, что его злость навсегда так и осталась никем незамеченной. И это перекрывало всякий страх и чувство разумного опасения в своих действиях.

— В конце концов, какая разница, окажусь я в аду днем раньше или днем позже. Это разве имеет значение в свете такого явления, как вечность? — заключил он, пристально вглядываясь в распятие.

Викториус встал, зажимая крестик в руке, и направился в ванну. Он закрыл дверь, заткнул пробкой слив, и медленно раскрутил два крана с горячей и холодной водой, установив термодинамическое равновесие.