Щечки у монаха Менделя были как яблочки и вид явно поддатый.

Большой авторитет по картошкам и прочим пасленовым академик Иннокентий Панкратович Басаргин, стручочек мой дорогой, ржал, разглядывая портрет, но вставил его в бронзовую раму от зеркала не без удовольствия. В молодости он много претерпел во времена борьбы с космополитизмом и вейсманизмом-морганизмом, лишь по случайности не был посажен и скрывался под видом младшего лаборанта в филиале НИИ по картохе на Большой Волге, коим потом и руководил. Так что к монаху Менделю он относился с большой приязнью и повесил его условное изображение над своим рабочим столом в кабинете персонального особняка.

Дедульки уже несколько лет нет в живых, его НИИ накрылся, наш с ним дом стал для меня чужим, и вряд ли новая владелица сохранила этот портрет. Она дама трезвомыслящая, и если что-то и оставила для себя от прежних владельцев, то, возможно, только картину с пейзажами и коровками в уникальной бронзовой раме - истинную ценность вещей эта стерва всегда определяла точно.

Если обратиться к генам, то я абсолютно уверена, что способность видеть смешное даже в страшном, ржать, когда хочется плакать, загонять собственные боли и страхи куда-то за пределы сознания, быть невозмутимо-наглой, когда другая дрожала бы и скулила, поджав хвост, - это у меня именно от Панкратыча.

Что касается разбитого в детстве зеркала и его осколков, то сравнение с ним пришло мне в голову, когда сызнова стала осознавать себя целой, а в те минуты, часы и даже дни, когда я впервые пришла в себя, то, что сохранилось под моей черепушкой, было мешаниной из осколков раздробленного зеркала, каждый из которых отражал только частичку того, что я помнила и знала. В этом "зеркале" зияли пустоты, черные дыры и провалы наряду с осколками, которые, сверкая и слепя, отражали какие-то лица и предметы, и никакими усилиями я не могла их удержать на месте, чтобы разглядеть хоть что-то, - все это кружилось в голове, вызывая тошноту, и я знала только одно: чтобы остановить это верчение, нужно открыть глаза.