Снова кивает. Глядит на меня изумленно. Неужто правда красотка его лечит? Ай да я, ай да молодец! И все это, заметьте, граждане ангелы и прочие мучители, с каменным василиском в желудке. Внимайте и трепещите.

– Какая вы!.. – говорит он наконец. – Знаете, Варя, теперь я вам верю. Вы все правильно сказали про врача – ну, почти правильно. Я в нее много лет был влюблен, но тогда она была женой моего друга. А теперь и друг не друг, и она ему не жена. Словом, я и так собирался попробовать – если, конечно, завтра помирать не позовут. Но вы ведь говорите, не позовут?

– Ни в коем случае.

Мотаю головой. Стараюсь. Чувствую себя не то Жанной д’Арк, не то вовсе Зоей Космодемьянской. Или кого там еще пытали немилосердно?..

Мне тоже не слабо. Я держусь.

Дяденька мой наконец собрался уходить. Вынимает из бумажника пятидесятидолларовую купюру. Это, надо понимать, очень круто. Час моей работы стоит триста рублей. А за такое коротенькое гадание больше двухсот брать стыдно.

– Столько – нормально? – спрашивает.

Отвечаю честно, хоть и не в моих это правилах – от денег отказываться:

– Даже много.

– Это ничего, – говорит, – так и надо, чтобы много. Спасибо вам, Варенька. Если все завтра обойдется, с меня еще причитается. Завтра же и причитается. Приду к вам с подарком, можно?

– С четырех до одиннадцати я тут, – киваю.

Его энтузиазм мне понятен. Это он не со мною, это он с судьбой торгуется. Я бы на его месте тоже наобещала с три короба. Да я и на своем наобещаю, пожалуй. Не помешает. Вот: если боль до завтра пройдет, я все эти дядины подарки Марине передарю. Даже если он мне серебристый «мерседес» к черному ходу подгонит. Честно-честно, передарю. Обещаю.

Дала зарок, и вроде полегче стало. Дурацкая, детсадовская техника борьбы с бедой. Но она работает. А мне того и надо.