В Георгиевском, громадном, как пустыня, зале, где золото и мрамор слепили глаза, Сахмада поймали. Он помнит, как вышел эмир. Дородный и величественный, в белом шелковом тюрбане с алмазными сверкающими нитями и огромным рубином. Малиновый парчовый халат эмира, пояс и кинжал усыпаны были драгоценными камнями.

   И еще помнится, какие добрые были у него глаза. И как ласково отнесся к малышу грозный властитель, который тогда еще не имел своего наследника. Так что прибежавший отец, с побелевшими губами и трясущимися руками, напрасно испугался. Все обошлось.

   Стражники в зелено-фиолетовой одежде беспрекословно выпустили Сахмада через секретную калитку, ведущую во внешний двор. Часовые окликнули его, он ответил условными словами. Все уважали и боялись отца Сахмада и выказывали не меньшее уважение его сыну, может быть пока не заслуживавшего этого. Как бы там ни было, мальчику нравилось чувствовать себя неофициальным хозяином Кремля.

   На булыжниках древней мостовой еще лежал кружевными узорами ночной иней, колюче искрился под луной. Как только выглянет солнце, он растает, а после полудня будет даже жарко. Придерживая одной рукой приклад автомата, другой - держась за дугообразную ручку самокатной сумки, Сахмад быстрым хромающим шагом-полубегом направился по улице к Спасским воротам. Слева потянулся белокаменный, раззолоченный фасад Дворца эмира, увенчанный четырехгранным куполом, на флагштоке которого бессильно обвис имперский флаг. Справа - фруктовые деревья и теплицы, а за деревьями виднелись двурогие мерлоны городской Стены из красного кирпича. Островерхие башни четко выделялись на жемчужном, светлеющем уже небе. Данилыч рассказывал, что раньше на шпилях этих башен светились громадные пятиконечные звезды из драгоценного рубина. Вполне возможно, что эта байка старого раба была правдивой.