Мой штурмовой отряд выглядел не слишком внушительно: просто нестройная толпа более или менее молодых здоровых мужчин и нескольких выносливых женщин, неуверенно державших выданные им револьверы, словно они опасались, как бы те их не укусили, – все были полны энтузиазма и даже рвались в бой.

Я отнял пистолеты у двух парней, стоявших непосредственно за мной и моим сержантом-командующим, попросил остальных постараться не пристрелить меня или Ларссона и отдал приказ начать стрелять и двигаться вперед – ать, два, левой-правой. Они двигались довольно дружно и вели стрельбу с неплохой скоростью. Йлокки продолжали заниматься своими делами, пока шальная пуля не угодила одному из них в руку. Он заверещал, как ржавая рессора, и кинулся бежать – не от нас, а от своих приятелей, которые, как один, повернулись, чтобы сожрать его живьем. Пока мы приближались, он упал, а те, что были еще живы и здоровы, принялись есть. Наш огонь теперь то и дело попадал в цель. Едоки становились едой. Зрелище было довольно тошнотворное. К тому моменту, как мы к ним приблизились, на месте остались только мертвые и умирающие.

– Я же сказал вам, полковник, – прямо-таки пропел Ларссон, – плевое дело!

– Они не убежали, сержант, – напомнил я ему. – Блефовать с ними у нас не получится. Так что это нельзя считать концом.

Не успел я договорить, как толпа вражеских солдат выплеснулась из проулочка между двумя складами и стала приближаться бегом. Мои войска, переставшие стрелять, просто стояли и смотрели. Наконец, Ларссон заорал:

– Беглый огонь!

Они открыли беглую пальбу, которая уложила на землю половину первой шеренги и почтовый ящик. Остальные разбежались.

Ларссон занялся перераспределением боеприпасов, забирая патроны у тех немногих, карманы которых были полны, и передавая их тем, которые жаловались, что расстреляли все.

– Что нам НУЖНО, так это сотню М-16, – пробормотал сержант. – Но против этих отпетых трусов, наверное, и наших хлопушек хватит.