Он отпил из кружки, поморщился. Так-то, знай, сука, чем народ живет…

— Вам не кажется, — сказал он, задумчиво глядя на курсантов, — что вот эти полосы на их лбах… Я имею в виду следы от фуражек…

— Ну? — изрек я без особого дружелюбия.

— Они похожи на следы трепанации. Кажется, что этим мальчикам сделали типовые черепно-мозговые операции, чтобы они стали офицерами.

К чему, интересно, он это сказал?

Он еще раз взглянул на бумажку, повертел ее, потом кисло улыбнулся.

— Что там такого смешного написано? — спросил я.

— А чего ж сами не прочитали? — Он исподлобья взглянул на меня. — Брезгуете людьми? Напрасно, вами тоже могут побрезговать.

Он сказал это с таким убеждением, будто им самим уже кто-то начал брезговать.

И меня вдруг разобрала тихая едкая злость. Так же, наверно, парижская голь злопыхала и веселилась, глядя на страх и унижение аристократов, когда их тащили к гильотине.

— Что? — ядовито сказал я. — Жизнь дала трещину?

Он печально взглянул на меня. Вздохнул:

— Да.

Что ж, каплю сочувствия ему удалось из меня выжать. Очень маленькую каплю.

— А я, представьте, в этой трещине с самого рождения ползу.

— Не преувеличивайте. — Он снисходительно качнул головой. — У вас было безмятежное детство, у вас были веселые студенческие деньки…

— Что, так заметно?

— Пять курсов — на лбу написано. — Он тонко улыбнулся.

— Четыре с половиной. Меня выгнали.

— Соболезную… За дело хоть выгнали?

Я промолчал. Он тоже молчал, с тоской глядя в пустоту. Он о чем-то раздумывал, следы этих раздумий ясно проступали на его широком холеном лице.

Ему не нужен был я, не нужен этот бар, не нужно пиво. Он жил сейчас где-то внутри себя.

— И тебе здесь нравится? — неожиданно спросил он.