Прошли века, и все поменялось множество раз. Империи, династии, войны, союзы, города, немногие великие люди, бесчисленное множество незначительных людишек, чудовища, искусства и науки, леса; все приходило и уходило подобно временам года.

Женевьева все еще ходила по земле. И Дракенфелс тоже.

Она порой задумывалась, испытывает ли он то же тайное чувство родства с нею, которое она питает к нему. Ведь были песни, которые они одни в целом мире могли узнать, знаменитые некогда имена, известные только им, вымершие животные, вкус мяса которых лишь они могли вспомнить. Пожалуй, он не питает к ней симпатии. Наверно, едва знает о ней. Она была тем, чем была, в лучшем случае дальней родственницей человеческого рода, но Дракенфелс был далек даже от этого. Он перестал быть хоть каким-либо подобием человека задолго до приезда в Парравон. Лицо, которое он прятал за целой коллекцией металлических масок, не имело даже отдаленного сходства ни с кем из живущих.

Сегодня ночью, так или иначе, она увидит это лицо. Может, давно почившая и истлевшая в прах Сириэль окажется, в конце концов, права, и Женевьева не перенесет этого зрелища. И наверно, после шести с половиной столетий она была бы не так уж против умереть.

Она следила за успехами Дракенфелса на протяжении веков, мысленно отмечая разграбленные и обескровленные королевства, насланные эпидемии, собираемую дань, выпущенных на свободу демонов. Последние несколько столетий он притих, затаился в своей неприступной крепости в Серых горах. Кое-кто поверил, что Дракенфелс умер, но по всему Старому Свету находилось слишком много свидетельств того, что он не прекращал свою деятельность.