Звеня цепочкой, подхожу поближе. Хоть и знаю, ничего, кроме сухого хлеба там лежать не может, проверено… но надежда предательским искусителем нашептывает, что возможно, сегодня…

Чтобы доказать ей всю глубину ее заблуждений, рывком, вовсе не делающим чести моему воспитанию, срываю с чаши крышку и заготовленный саркастический хохот замирает на губах.

Нет, этого не может быть! У меня по- видимому, начинаются галлюцинации… потом будут слышаться голоса… начнутся виденья… всё то, что неизбежно сопутствует голоду и сильной простуде.

Однако невыразимо, бесподобно аппетитный кусок жареного мяса никак не хочет возвращаться в ту форму, какой он лег на это серебро. Несколько румяных картофелин, окружающих его, вызывают такие сильные чувства, что я невольно глотаю слюну.

А лакей тем временем приносит стул, который в другое время суток мне не положен. Как сказала миледи — чтобы у меня были все условия для размышлений. Вот почему нельзя думать, сидя на стуле, я не понял до сих пор.

Ножа мне не дали, но я и с одной вилкой управился, как опытный жонглер. Да не будь вилки, я и голыми руками бы справился и ни одной капельки сока или жира не попало бы ни на помятые кружева дорожной рубашки, ни на стол. Я бы этого не допустил. Потому что все эти капли были очень нужны моему туго скрученному в предвкушении этого чуда желудку. Я отрывал мясо маленькими кусочками и, аккуратно держа над ломтиком хлеба, одним из трех, что притаились на краю блюда, так осторожно доносил до рта, словно еще не верил в их реальность. Последним ломтиком я тщательно вытер блюдо, чистюля может мной гордится, посудомойке тут делать уже нечего.

В бокале оказалось подогретое вино с пряностями. Вообще-то я не пью крепких напитков, но после жирного, хорошо подсоленного и приперченного мяса… к тому же застуженный на мраморе позвоночник неплохо бы немного подлечить…