«Нет, — лениво размышлял ворон, блаженно прищурив глаз, — у нормального леса просто обязан быть нормальный хозяин, который о нем заботится. Такой, чтобы любой букашке-таракашке помочь был бы рад, с самым распоследним выдроскунсом поболтать готовый, любому дере… Стоп! Это что такое?»

Возмущенно каркнув, ворон спланировал к могучему красавцу клену. Ну вот, пожалуйста! И на месяц отлучиться из дому нельзя! Экое паскудство!

На коре клена чем-то острым было глубоко вырезано: «Барби — супер!», и все это безобразие обрамляла кривая загогулина, по всей видимости олицетворяющая сердце.

С куда меньшей грацией ворон плюхнулся на траву рядом с деревом. Тяжело пропрыгал к стволу, воровато оглянулся по сторонам — нет ли кого поблизости — и что-то гортанно прокаркал. Миг — и с того места, где он секунду назад сидел, поднялся представительный мужчина средних лет с густой, завивающейся колечками бородой, облаченный в плащ из птичьих перьев.

Склонив голову набок, Великий друид Мунин Дубадам смотрел на вырезанную фразу, и лицо его выражало нескрываемое омерзение. Подойдя к дереву вплотную, он тщательно вытер правую ладонь о плащ и наложил ее поверх возмутительной надписи. Затем друид закрыл глаза, глубоко вздохнул и еле слышно прошептал несколько слов. Когда он отнял ладонь, от акта вандализма не осталось и следа.

— Дуба дам! — то ли пригрозил, то ли пожаловался Мунин, и клен согласно качнул кроной.

Полюбовавшись немного делом рук своих, друид присел, одновременно накидывая себе на голову полу плаща. Миг — и на траве вновь сидел матерый ворон. Расправив крылья, он проскакал несколько метров, пытаясь поймать воздушный поток, и наконец взлетел. Радужное настроение, безраздельно владевшее Великим друидом с самого утра, безвозвратно сгинуло.

«Это какая же дрянь так над кленом поиздевалась?! — мрачно размышлял он, взмахивая крыльями. — Куда дриады смотрели? Да и вообще, кто посмел шастать по Заповедному лесу?! Явно ведь пришлый напакостил. Совсем люди совесть потеряли! Видно, опять придется с ихним величеством потолковать…»