такой просьбой, а потому, как сказал бы Китс, он поглядел на него с ужасным подозреньем, а глаза его уровнялись размером с обычными мячами для гольфа.

— А? — выговорил Монти, и то с трудом.

Человеку решившемуся попросить взаймы, легко спутать удивление с нерешительностью. Мистер Лльюэлин так и сделал; и его непомерное дружелюбие окрасилось нетерпением.

— Ну, не валяй дурака, Бодкин. Уж пятьсот фунтов ты накопил, когда выуживал из меня по тысяче долларов в неделю. Столько не растратишь!

Монти поспешил очистить себя от обвинения в распутстве и пьянстве.

— Нет, нет. Что вы! Деньги у меня есть.

— И ты ими поделишься?

— Конечно, конечно.

— Молодец. Чековая книжка тут?

— Да, да.

— Тогда — к делу!

Пока Монти выписывал чек, мистер Лльюэлин сохранял благоговейное молчание, будто малейшая помеха могла сорвать их сделку, но как только он положил чек в карман, он расцвел с прежней силой.

— Ну спасибо, Бодкин. Кстати, как у тебя дела? Совсем забыл спросить.

— Хорошо. А у вас как, мистер Лльюэлин?

— Да не очень. Домашние дрязги.

— Мне очень жаль.

— А мне то! Слушай, Бодкин. Ты, наверное, удивился, что человек с моим состоянием занимает деньги. Оригинально, подумал ты. Объясню в двух словах: «Общий счет».

— Прошу прощения?

— У нас с женой общий банковский счет. Она его открыла, когда ты поступил на студию.

— Да? — сказал Монти, а Лльюэлин нахмурился.

— Вот ты говоришь «Да?» так это легкомысленно, и не подозреваешь, что нет на свете более печальных слов. Они значат, что я не могу оплатить ни малейшей покупки без того, чтобы жена не спросила: «А это тебе зачем?». Нет для мужчины слов горше этих. Не знаю, говорила она тебе, что мы ездили во Францию?