Поездка продолжалась менее десяти минут, показавшихся вечностью. Ослепший, он тем не менее понимал, что сейчас его катили ко входу в отделение «неотложной помощи».

Голоса бурлили и кружились над ним — звуки, лишенные телесной оболочки в беспредельности сошедшей на него ночи. Со всех сторон долетали какие-то обрывки разговоров:

— ...глаза...

— ...сразу в хирургию...

— ...сильное повреждение... острая боль...

Миллеру захотелось внести свою лепту в плетущуюся паутину слов и звуков, но, когда он попытался что-то сказать, его губы лишь беззвучно шевельнулись. Было такое ощущение, будто в рот ему насыпали мелу. Он попытался глотнуть, но горло лишь судорожно сжалось, не в состоянии произвести даже такое простое движение.

Каталка ударилась обо что-то, и от неожиданности Миллер вскрикнул. Звук, который, он думал, не сможет издать, получился похожим на кваканье. Теперь в ноздри ему ударил запах дезинфицирующего вещества, из чего он заключил, что его везут по коридору больницы. Он чувствовал прикосновение чьих-то рук. Теплых рук. От которых веяло покоем.

Боже, если бы он мог хоть что-то видеть!

Он моргнул, но это движение только усилило боль, и он снова застонал, понимая, что действие морфия ослабевает.

— С дороги...

— ...срочная операция...

— ...третья операционная...

Голова Миллера была туго перебинтована, и он молил Бога, чтобы это было единственной причиной, почему он не видит. Он заскрежетал зубами, почувствовав, что каталка остановилась.

— Больной потерял много крови, — послышался над ним чей-то голос.

Миллер хотел что-то сказать, хотел предупредить, что кровь, залившая его лицо, была в основном бутафорской. Ну, невсамделишной. Это такая забавная чертова шутка. Ты же слепой, дубина, говорил он сам себе. Интересно послушать, как ты теперь будешь смеяться?