Капитан собрался было уходить, но задержался.

– Кончить бы тебя, гаденыш. Да мараться противно. Небось, сам сдохнуть мечтаешь. Держи, на прощанье…

И пнул калеку сапогом.

Что случилось дальше, Петер понять не успел. В тенях, мечущихся по стенам, было трудно что-либо разглядеть толком. Каганец, обретя крылья, взлетел в воздух. Огонек на миг полыхнул грозовой молнией, и в память врезалось на всю жизнь: брабансон, противоестественно извернувшись, силится вывернуться из капкана, мертвой хватки калеки, обхватившего капитанскую ногу, словно мать – утраченное и вновь найденное дитя; страшно, сломанной веткой, хрустит колено, тело капитана перечеркивает границу света и тьмы, откуда в лицо падающего выдвигается угол дубовой столешницы…

Гром всегда следует за молнией.

А за громом – тишина.

Это потом уже начался лязг засова, ругань Псоглавца, который возник в дверях: в одной руке свеча, в другой – топор… Разглядев происходящее, Ход нисколько не удивился. Будто ожидал заранее. Шагнул к нищим:

– Хиляй в боций вихор! На канды кацавуры, дальни канджелы!

– Матери лыха! – откликнулся слепец, как и не спал. – Ох, вдичать конто, ясца мулыця…

– Псуляка харбетрус! Кач!

Поводырь отмолчался.

Выждав, пока нищие оставят кабак, – слепец поддерживал колченогого спутника, а тот служил кормчим, указывая дорогу – Ход Псоглавец кивнул Сьлядеку:

– Пособи, шлёндра.

Помощник из лютниста был аховый. Во врачевании он разбирался хуже, чем калека-Людвиг – в строе виолы да гамба. Но отыскать во дворе подходящую доску, длиной от пятки до ягодицы, и разрезать холст на длинные полосы сумел. Зато кабатчик оказался на высоте. Скоро пострадавшая нога капитана была туго примотана к доске четырьмя перехватами. Под ступню Ход сунул миску, завернутую в мягкий хлам. Затем стал обтирать лицо брабансона влажной тряпицей. На левую сторону было страшно глядеть: сплошной кровоподтек, гладкий, лоснящийся. Глаз, если в глазнице еще оставалось что-то, кроме жалкой слизи, целиком скрылся под опухолью.